Work Text:
— И что ты теперь, веруешь в Господа и отмаливаешь каждый день свои грехи перед ним?
Скарамуш оторвал взгляд от документов, полученных от ризничего, и посмотрел на Чайлда, как в старые времена, то есть как на идиота.
— Конечно же нет. Я не верю в Господа.
Чайлд прикусил язык.
Скарамуш вновь опустил взгляд на документы. Он беззвучно шевелил губами, иногда загибал пальцы, словно считал что-то. Иногда он поглядывал на календарь, делая какие-то помарки, но большую часть времени просто внимательно изучал документы, предоставляя Чайлду возможность разглядеть его получше.
Скарамуш не стал стричься как остальные монахи, за что Аякс был несказанно рад — он не хотел представлять, как выглядел бы юноша с тонзурой. Красных теней вокруг глаз не было — предсказуемо, в монастырях не поощряли макияж, немного грустно, но терпимо. Всё тело было скрыто под рясой непривычно синего цвета. Аякс задумался, почему синей, а не чёрной: раньше за Скарамушем не было замечено таких предпочтений в цветах. Да и чёрная одежда привычнее смотрится на монахе, чем синяя.
— Ты для чего приехал? — спросил Скарамуш, прерывая молчание. Вопрос прозвучал неожиданно, пусть и был предсказуемым — Аякс думал весь путь до монастыря, чем можно обосновать визит, кроме отчаянного желания увидеть некогда бывшего товарища, некогда бывшего возлюбленного, некогда предателя, ныне — настоятеля монастыря, находящегося под покровительством епископа Кусанали.
— Не знаю, — чуть ли не сразу признался Чайлд, понимая, что придумывать лживые оправдания ему совершенно не хочется.
— Тебя исповедовать?
— Нет.
Скарамуш говорил, не поднимая головы, продолжая изучать документы. Его голос звучал отстранённо и сдержанно, словно он вёл беседу с совершенно незнакомым для себя рыцарем. Чайлд чувствовал, как внутри него медленно закипает гнев от напускного безразличия.
Скарамуш собрал все документы в стопку, положил её на край стола, после чего наконец соизволил поднять голову, чтобы вновь взглянуть на Чайлда.
— Тогда мне следует тебя проводить. Ты знаешь, подданным Царицы тут не рады.
— Но тебя же как-то приняли, — едко усмехнулся Аякс.
— Я раскаялся в своих грехах. Они меня простили.
— И что прям так всё сразу и простили?
— А у них нет выбора, — просто сказал Скарамуш, — Они же монахи, им надобно прощать раскаявшихся.
Аякс видел, как Скарамуш еле-еле сдерживает ухмылку. От этого ему стало веселее. Приятно осознавать, что Скарамуш, даже принявший сан, всё ещё оставался немного крысой.
Аякс скучал по нему. До безумия просто.
— Никто не возражал против твоего назначения в качестве приора? Ты ведь этот монастырь несколько месяцев назад чуть с землёй не сравнял.
— Были такие, разумеется, но они ничего не могли сделать. Меня назначили приором по желанию епископа.
— Она простила тебя?
— Мне кажется, она единственная, кто действительно простил меня.
Во дворе было тихо.
— Я попрошу монахов привести твою лошадь, — сказал Скарамуш, ища взглядом кого-нибудь, кому можно поручить просьбу.
Аякс не хотел уезжать. Он проделал большой путь — добираться до монастыря из их столицы было долго, тяжело, опасно и дорого — почти в каждом городе приходилось уплачивать налог, а в лесах нужно было постоянно быть начеку, чтобы не стать жертвой грабежа. И не для того Аякс вытерпел это всё, чтобы провести со Скарамушем тридцать минут в одной комнате, глядя, как тот занимается церковной бюрократией.
— Я хочу исповедаться.
Скарамуш смотрит на Аякса с неподдельным удивлением и недоверием — он знал, что среди приближённых Царицы это не приветствовалось, да и сами приближённые никогда не демонстрировали желания исповедаться в грехах. За этим, несомненно, стояла своя идеология, которая, по правде говоря, пока оставалась Скарамушу ближе, чем та, что исповедовала Кусанали.
— Тогда пошли в собор.
Чайлд, вопреки ожиданиям многих, видел разные соборы, и этот едва ли чем-то отличался от среднестатистического. В нём было много ярких витражей, искусных высоких сводов, расписанного сюжетами из священных книг потолка. Он был… простой. Это и не удивительно, ведь его построили недавно на останках старого монастыря.
Который, к слову, разрушил Скарамуш.
Всё внутри выглядело скромно; вряд ли сейчас у монастыря были деньги на масштабную перестройку. Аякс словил себя на мысли, что будет рад, если у собора быстро появятся лишние деньги. Ему никогда не было дела до храмов, но если это храм, в котором служит Скарамуш, то Аякс хочет, чтобы это место процветало.
Они подошли к исповедальне. Чайлд потупился на Скарамуша, ожидая дальнейших действий. Он не знал, как правильно проходит исповедь по новым канонам, и никогда не видел, как исповедуются сейчас другие. В этом не было ничего удивительного: сейчас в их краях не было никаких храмов, да и к самой вере в Господа относились скептически.
— Ты знаешь, как происходит исповедь?
— Нет, — помотал головой Чайлд. Скарамуш в ответ устало вздохнул. В воздухе повисло его любимое “Кто бы сомневался”. На душе вновь стало чуть легче.
— Сначала тебе надо сказать, в каком грехе ты исповедуешься. В идеале исповедующий должен не только принести покаяние, но и твёрдо намереваться никогда больше не повторять сей грех, но я думаю, это не твой случай.
Они оба не могут сдержать усмешки.
Чайлд был уверен: Скарамуш знал, что всё это лишь фарс, единственная цель которого — продлить момент их уединения. Чайлду нет дела до совершённых им грехов, он ни в чём не раскаивается и не считает, что должен вообще в чём-то раскаяться. Чайлд гадал, разделяет ли это Скарамуш теперь. Возможно, он не раскаивается, но теперь, в отличие от себя прошлого, он понимает, что должен это сделать. Чайлд гадал, наступит ли момент, когда Скарамуш сделает это не по формальности. Когда он обратится к Господу и признается ему, что сожалеет обо всём, что совершил, искренне, а не для соблюдения церковных правил, позволивших остаться ему в живых. Раньше бы Аякс посмеялся с этого и смело заклеймил бредом сумасшедшего; сейчас же он теряется в догадках.
— Подойди сюда, — указал Скарамуш на вторую часть кабины с низкой скамейкой. — Ты должен преклонить колени и стоять лицо к этому окну. Я буду сидеть с другой стороны.
— Мы не будем видеть лиц друг друга?
— Да. В этом есть своё очарование, не правда ли?
Чайлд не стал ничего говорить в ответ. Он был разочарован, пусть и пытался не подавать виду, — ему всегда казалось, что исповедь проходит лицом к лицу со священником.
Аякс подошёл к тому месту, куда указал ему Скарамуш, принял верную позу и посмотрел на обтянутое тканью окошко перед собой. Он попытался представить Скарамуша по ту сторону перегородки. Как тот сидит без единого шороха, словно статуя, склонившись вбок к окошку, за которым стоит на коленях Чайлд. “Клонится ли он набок? Находятся ли наши лица на одном уровне?” – Внезапные вопросы всплывают в его голове. Его всё ещё колет обида, что обряд исповеди проходит не так, как он видел в детстве в местной церквушке до того, как атеизм признали официальной идеологией по всей стране.
Спустя несколько секунд повисшей в храме тишины Чайлд наконец опомнился, вспомнил, что ему надо говорить какие-то слова — он ведь сам напросился на исповедь. Тут же после этого Чайлд понял, что понятия не имеет, как надо правильно начинать. Скарамуш ему об этом не рассказал — почему? — да и он сам забыл об этом спросить. Стало неудобно и неловко — ему не хочется нарушать хрупкий момент глупым вопросом “Что надо говорить?”
К его удивлению, первым заговорил Скарамуш.
— Я не буду говорить, как надо начинать.
— Почему?
— Тебе нельзя исповедоваться. Это нарушение чуть ли не основного Её правила.
Чайлд знал это. Правила Царицы были подобны религиозным заповедям — они несли в себе какой-то сакральный философский смысл, не требовали от всех глубокого понимания их сути и обязывали только одному — практически беспрекословному подчинению. Идеология Царицы — это Общая Вера, только в профиль с наложенным фильтром инверсии — так однажды сказал Чайлду Скарамуш.
— Если ты с самого начала не хотел принимать у меня исповедь, тогда зачем ты привёл меня внутрь храма?
— Аякс, — вместо ответа обратился к нему по имени Скарамуш, и Чайлд невольно вздрогнул. Может быть, и хорошо, что они разделены перегородкой, мелькнуло в его голове. — Давай просто молча посидим.
— Сидишь тут только ты, — заметил слегка недовольным тоном Чайлд. — Я, вообще-то, на коленях стою.
— Тебе не привыкать, – и с этими словами они замолчали.
В храме было поразительно тихо. Снаружи шла своим чередом жизнь монастыря, но внутри всё словно застыло. Стены храма экранировали их от внешнего мира — и Чайлд находил в этом частичный ответ на свой вопрос. Они оставались неподвижно стоять на своих местах: Чайлд — на коленях на низкой скамейке исповедальни, лицом к затянутому тёмной тканью окошку, Скарамуш — по другую сторону перегородки. Чайлд не знал, в какой позе тот сидел, лицом ли к нему, боком или, наоборот, спиной. Наверное, во время исповеди священник должен сидеть лицом к исповедующемуся, но Чайлд был уверен, что Скарамуш так никого не слушает. Принимает ли он исповеди вообще или предпочитает делегировать это другим монахам? Чайлд по-прежнему полагал, что идея раскаяния за грехи чужда мировоззрению Скарамуша.
Чайлд потерял счёт времени. Он не знал, сколько времени уже стоит так, на коленях, в храме, недавно возведённым на быстро собранные средства прихожан, и едва ли его это интересовало. Он продолжал смотреть на ткань, которая скрывала за собой лицо Скарамуша, когда-то его Скарамуша, ныне — безымянного приора монастыря. В голове, медленно и лениво, одни за другими проносились воспоминания об их прошлой жизни: как в первый раз Скарамуш выбил его из седла на тренировке, как он выбил его из седла на Ежегодном турнире в честь дня рождения Её Величества, а потом через год на следующем Ежегодном турнире и следующем. Как уже на четвёртом Турнире Чайлд сумел выбить из седла Скарамуша, как потом явился к нему в покои, думая убедиться, всё ли в порядке — Скарамуш тогда не совсем удачно приземлился на землю. Скарамуш был в порядке, пусть и отвечал тогда уничижительным тоном. Как однажды их отправили вдвоём на разведку в соседнюю страну, как они устраивали вместе осаду какого-то замка, как они разрабатывали её план, как они спорили, пытаясь убедить друг друга в собственной правоте. Как он волновался, когда Скарамуш вместе с двумя людьми отправился в замок тайно, чтобы сломать механизм поднятия моста и устроить пожар в какой-то внутренней части замка — Чайлд уже не помнил, что тогда Скарамуш поджёг. Как уже после, когда осада успешно завершилась, их войско вошло внутрь замка, в разгар пира окрылённый успехом операции Чайлд поцеловал Скарамуша.
первый поцелуй. это был наш первый поцелуй.
Та миссия была чуть ли не единственной их совместной. Чаще всего их отправляли на разные задания. Тогда ему казалось, что они видятся очень редко. Сейчас, стоя на коленях в исповедальне, глядя на перегородку, разделяющую их, Чайлд думал, как счастлив он был тогда.
Он услышал шорох — Скарамуш встал со своего места. Чайлд посчитал это сигналом, что им пора уходить. Колени неприятно ныли; Аякс заметил это только когда отошёл от исповедальни.
Холодный ветер тут же ударил в лицо, как только Скарамуш открыл дверь храма. Помогая поддерживать дверь, чтобы та с грохотом не закрылась обратно, они оба вышли на улицу.
Скарамуш поймал первого подвернувшегося им монаха — на вид мужчина пятидесяти лет — и попросил подготовить лошадь Чайлда и привести её к ним. Монах скривил лицо, но ничего против вслух не сказал, а быстро засеменил в сторону конюшен. Чайлд не мог его осуждать — судя по тону, которым Скарамуш обратился к монаху, правильнее было бы сказать не “попросил”, а “приказал”.
Лошадь привели на удивление быстро. Чайлд думал, что на этом моменте Скарамуш попрощается, однако тот произнёс:
— Я провожу тебя до леса.
Чайлд удивлённо вскинул бровь, но ничего не сказал. Они направились в сторону лесной дороги.
На пути им то и дело попадались монахи, каждый занятый своим делом или спешащий заняться им. Чайлд находил это забавным — большая часть из них изображала из себя подобие трудовой деятельности чтобы не навлечь гнев приора, — но ещё больше — раздражающим. Ему бы хотелось, чтобы вокруг не было ни души, прямо как в храме, когда они сидели в исповедальне.
Ближе к лесу людей вокруг становилось всё меньше. Чайлд задумался, являлся ли лес естественной границей монастыря. С какого места заканчивается территория монастыря и начинается территория прилегающего к нему графства? Порождает ли это конфликты между Церковью и феодалами?
Скарамуш шёл молча. Чайлд то и дело бросал на него взгляды, и чем меньше людей становилось вокруг них, тем чаще были эти взгляды и дольше. Скарамуш смотрел прямо вперёд на дорогу с таким же беспристрастным и отстранённым выражением лица, с которым он сидел в своём кабинете, заполняя бумаги. Чайлд в очередной раз задался вопросом, зачем это всё, если в итоге весь путь они пройдут в гробовом неловком молчании?
Наконец он не выдержал:
— Зачем ты предложил проводить меня до леса?
— А зачем ты захотел пойти исповедаться?
Что за идиотская манера, подумал Чайлд, отвечать вопросом на вопрос?
— Я хотя бы не делал максимально отстранённый вид, словно мы друг другу никто.
— Нет никакого “словно”, Аякс, — вновь обратился к нему по имени Скарамуш, наконец повернув к нему голову. — Мы друг для друга теперь никто.
Сердце кольнуло неприятное чувство обиды.
— Приняв монашеский сан, — продолжил Скарамуш, — человек отрекается от прошлой жизни. Неважно, кем он был и что имел в прошлом, приняв обет, прошлый он исчезает и появляется новый, посланник Господа, исполнитель Его Воли.
— Ты не веришь в Господа.
— Да, не верю, — согласился Скарамуш. Он остановился: в тридцати метрах от них уже начинался лес. — Но статуса монаха я из-за этого не лишаюсь. Я выполняю все их формальные правила, пусть они и знают, что я выполняю их не по искренней вере в Господа, а просто потому что так надо. После того, что я сделал, принять монашество было моим чуть ли не единственным способом сохранить себе жизнь. Отказаться от сана нельзя, поэтому мне придётся играть по новым правилам до конца жизни.
Чайлд слушал Скарамуша, хмуря брови то ли из-за услышанного, то ли из-за сильного ветра, дующего прямо в лицо. Ветер обдувал монашескую одежду Скарамуша, лохматил его волосы. Скарамуш по-прежнему выглядел странно в бесформенной синей рясе, но уже не так нелепо, как в те первые пять минут, когда Чайлд впервые его увидел в новом образе.
Может быть, он начинал потихоньку привыкать.
Скарамуш поднял голову вверх, глядя в небо.
— Тебе надо поскорее добраться до ближайшего города. Скоро дождь пойдёт.
Чайлд кивнул. Ближайший город был не так уж и далеко от монастыря, при удачном стечении обстоятельств он вполне может доехать до того, как начнётся дождь. Надо уже прощаться.
Чувство недосказанности не дало ему это сделать.
— Тогда в храме никого не было, — произнёс он ровным голосом, глядя на Скарамуша. Напускное безразличие оказалось заразным. — Мы были одни. Мы могли делать что угодно, но вместо этого ты усадил меня на колени в исповедальню, сам занял место по другую сторону перегородки, и в итоге мы несколько минут сидели в абсолютной тишине, даже не видя друг друга.
— Что бы ты сказал на исповеди, Чайлд? — задал вопрос Скарамуш. Аякс молчал. Он не знал, что на него ответить — потому что правда заключалась в том, что ему не в чем раскаиваться. Он не утверждал, что не делал ничего плохого, но он и не испытывал сожаление за всё сделанное. Он не хотел просить прощения у Господа. Он не верил в него, но не так, как не верил в него Скарамуш. Скарамуш отрицал само существование Господа, как отрицал любой авторитет. Чайлд же Господа не отрицал, просто у него Он был свой и имя Его начиналось на “Ц”.
— Именно, — подтвердил его мысли Скарамуш. — Ничего. Каждый из… — он замялся, пытаясь подобрать правильное слово, — нас никогда ни в чём не раскается перед Ним. Нам чужда сама идея исповеди, именно поэтому Шут и собрал нас. Тогда, у себя в кабинете, я спросил тебя из формальности, я не ожидал, что ты ответишь “да”. Ты и не ответил тогда “да”. Ты попросил исповедовать тебя, когда я, не найдя никаких формальных причин оставаться тебе здесь, помимо очевидного желания побыть со мной, поступил так, как требовали от меня правила — сказал тебе уходить. Тогда ты зацепился за исповедь как за единственный вариант остаться наедине со мной. Ты хотел остаться наедине со мной, потому что ты до сих пор помнишь, кем я был раньше — одним из вас, но я отрекся от службы Её Величеству несколько месяцев назад. Я отказался от своего старого имени Скарамуш, отказался от всего, что имел до этого, и начал новую жизнь. Эта новая жизнь — одно сплошное притворство и соблюдение дурацких правил, и я соблюдаю их в знак признательности епископу за то, что она смогла отстоять меня перед властями и не отдать на смертную казнь. Но к формальностям можно привыкнуть. Можно заучить все молитвы и произносить их на автомате, время от времени задумываясь об их истинном смысле. А между молитвами можно пытаться жить как обычный человек. Почти как обычный человек, — поправил себя Скарамуш, заметив, как иронично Чайлд осматривает его рясу. — Я почти привык к этому, потому что иного выбора у меня не было. Это просто новая реальность, с которой мне пришлось смириться, и тебе нужно сделать это тоже. Нет больше никаких “нас”, Чайлд. Есть только рыцарь, который пришёл в храм, чтобы ему отпустили грехи, и приор монастыря, который может отпустить ему эти грехи. И перегородка между ними во время исповеди.
Ветер стал завывать сильнее. Скарамуш невольно поёжился.
— Я пойду, — сказал он после недолгого молчания, делая шаг назад, потом второй, потом третий. Чайлд кивнул, словно выходя из оцепенения, повернулся и запрыгнул на лошадь.
— Удачи добраться до города. Надеюсь, ты не попадёшь под дождь.
— Спасибо. Тебе тоже удачи. — Удачи в чём, Аякс сам не знал. Он просто чувствовал, что сказать что-то в конце надо, что будет не “прощай” и “до встречи”. После этих слов Чайлд развернул лошадь и пустил её вглубь леса. Он уже не видел, как Скарамуш, развернувшись, быстрым шагом направился обратно к монастырю.
Под дождь Чайлд всё-таки попал.