Chapter Text
Остановилась машина. Хлопнула дверца. Десять гулких шагов, скрипнула створка ворот. Ветер ласково огладил лицо, растрепал белые волосы, донёс тонкий розовый аромат. Тот смешался с резким запахом лилий, закрутился, окутал высокую фигуру, заставил ту поморщиться и чихнуть.
Любимый голос не сказал: «Будь здоров».
Ещё несколько десятков шагов. Ветер настойчиво цеплялся за волосы, задувал под полы пиджака, гнал по коже мурашки. Завывал нудно на ухо. Заставить остановиться не смог.
Стихли шаги. Зашуршала трава, примятая опустившейся на колени фигурой. Пышный букет лёг на землю перед густыми розовыми кустами. Те не первый год разрастаются всё шире и шире, цветут так, что краше и не найти, восхищая любого случайного свидетеля. Куст давно превратился в дикий шиповник, удобрен был… лишь однажды. Но упорно цеплялся за жизнь.
Горькая усмешка. Протянутая рука.
Шипы проткнули кожу, алые капли расчертили ладонь, сорвались да остались на сочных зелёных листиках, оросили белые лепестки лилий. Боль слегка отрезвила.
Человек шепнул: «Прости».
Окровавленные пальцы огладили нежные лепестки бутонов. Ветер, притихший было, снова завыл. Донёс словно бы шёпот неразличимый, как бы человек ни прислушивался. Сколько бы ни приходил, сколько бы ни молил об ответе — лишь ветер волосы трепал да шептал ласково что-то. Иногда как будто бранил, а иногда ласкал открытую кожу нежно, точно утешая.
В этот раз ветер словно бы плакал надрывно. Дёргал за пряди настойчиво, тянул прочь, тащил издалека тучу чёрную.
Человек остался неподвижным, только сгорбился сильнее. Две слезинки прозрачные по щекам пробежались, на траву упали и блеснули в последних лучах солнца. Туча его проглотила, жадная, тёмная и злая.
Боль от ранок не отрезвила, как не отрезвляла никогда. Боль в сердце всегда сильнее, всегда ярче, она всегда рядом, очерняет каждое утро и не даёт укрыться даже во снах. В светлых снах, где рядом с белой фигурой всегда стоит ещё одна, где любимый голос говорит: «Будь здоров», где вместо шипов — прикосновения нежные и горячие, и кожи касаются губы, что мягче бархатных лепестков.
За двумя слезинками сорвались ещё две, и ещё, и ещё. Щёки две дорожки расчертили, слёзы с первыми каплями дождя смешались.
Ветер дунул в лицо ароматом цветочным, ещё не разбавленным запахом дождя. Первый раскат грома заглушил тихий вздох-всхлип.
Рука потянулась в карман, достала горсть конфет в ярких упаковках, кем-то когда-то любимых.
Голос прозвучал твёрже: «Я с подарками пришёл, не подумай. Те, что любишь, выбирал».
Человек старательно развернул каждую, чтобы фантики не бросать и почву не портить, и сложил все сласти к корню куста дикого поближе. На конфетах цветастых остались разводы красные: ранки с едва запёкшейся кровью снова открылись.
Улыбка нежная, боли полная, легла на губы побледневшие то ли от холода, то ли от боли душевной.
Притихший было ветер вновь завыл, задул сильнее, и несколько лепестков сорвалось с бутонов, приземлившись на колени фигуры, словно подарок ответный.
Горло сдавило. Пальцы окровавленные лепестки собрали, одежду белую, траурную пачкая, поднесли к лицу, и губы нежно коснулись. Шепнули: «Я так скучаю». Задрожали, улыбка сломалась, как душа на кусочки.
«Зачем ты взял с меня обещание? Зачем не хочешь там видеть? Знаю, ждёшь у моста Найхэ, так почему… зачем запретил за тобой следовать?»
Ветер стих. Вдали молния сверкнула, дождь зашелестел, стеной упал. Капли волосы и одежду промочили. Холодом всё тело пробрало, но фигура белая, как призрак, двинуться не посмела. В шёпоте дождя тоже слова как будто послышались.
Слова, которые человек расслышать не мог.
Слова, которые человек слышать не хотел.
«Живи».