Chapter Text
… «— Впрочем, Саньлан, ничто здесь не сравнится с твоим Эмином, так ведь?
— Надо же! Ты о нем слышал, гэгэ? О моем ятагане.
— Так, краем уха.
— Дай угадаю. Тебе наболтали, что он закален кровавой черной магией и что я приносил им человеческие жертвы?
— Я не думаю, что это правда…Дурные слухи могут ходить про каждого — не станешь же верить во все. А можно взглянуть на твой легендарный Эмин?» …
Сяо Чжань, воспользовавшись тем, что можно на секунду остановиться, чтобы перевернуть страницу, не сдерживается и прыскает коротким, казалось бы, незаметным смешком. Ибо косит глаз и мгновенно подхватывает. Он тоже знает текст и прекрасно помнит, что будет дальше. Его губы ползут в кривой усмешке.
… «— На самом деле, ты его уже видел... Смотри. Это и есть Эмин.
— Здравствуй.
— Гэгэ, а ты ему нравишься.
— Правда?
— Правда. Был бы ты ему неприятен, он и смотреть бы не стал. А ему редко кто приходится по душе» …
Ибо находит на подушечке ладони мозоль и начинает её ковырять. Сяо Чжань все понимает и добавляя голосу чувственности, как ни в чем не бывало, продолжает:
… «— Что ж, тогда большое спасибо. Ты тоже мне нравишься.
— Нельзя.
— Что нельзя?» …
Сяо Чжань опускает голову вниз, уголки его глаз начинают слишком хитро блестеть, — он не глядя на Ибо чувствует, как у того начинают гореть уши, а с бедной мозоли уже сошла вся кожа. Сяо Чжань на мгновение замирает и несколько раз бьет языком себе в щеку.
… «— Нельзя.
— Ты это ему говоришь?» …
Ибо наконец разворачивается, видно с каким усилием, но берет себя в руки и почти хрипит:
— Да.
Первым начинает в голос смеяться режиссер, присутствующий на первой читке. Получив негласное одобрение, все десять человек, сидящих в комнате за длинным столом начинают хохотать тоже. Как-то сразу становится понятно, что несмотря на то, что работать надо будет по четырнадцать, а то и шестнадцать часов в сутки, несмотря на сложность трюков и частую смену локаций, съемки будут проходить весело.
— Перерыв полчаса, а то один демон, боюсь воспламенится, — режиссер Чан, встав со своего места быстро уходит из комнаты. Актеры захлопывают свои сценарии и со смешками встают с теплых уже, с самого утра насиженных мест. Кто-то с наслаждением потягивается, кто-то достает из сумки лоток с едой, кто-то спешит в курилку, кто-то утыкается в телефон, ограничиваясь только кофе.
Генеральным продюсером проекта является старший господин Ван. У Ибо, как всегда, есть чертово преимущество и как же сейчас Сяо Чжань этому рад. Еще вчера вечером, разговаривая с отцом по громкой связи, Ибо скупо резал слова, что никаких отдельных комнат не надо, что он (сиречь — они) будет работать как все, без каких-либо привилегий.
— Цзе-эр, то, что у тебя есть яйца, я понял, — говорил господин Ван, складывая в стопку документы, лежащие перед ним на столе. — Знаешь, после смерти мамы я на многое пересмотрел взгляды. Слишком долго я пытался доказать что-то другим и ничего не смог доказать себе. Я ты взял и доказал. И себе, и мне, и ему, надеюсь, тоже. Просто давай жить так, чтобы и тебе, и мне было хорошо. И если есть возможность сделать эту жизнь немного удобнее и лучше, то почему бы этим просто не пользоваться.
Сяо Чжань чувствует, что Ибо сейчас очень сильно нуждается в этом удобстве, поэтому просто берет его за запястье и тащит за собой. Оказывается, Ибо тоже жираф, до него тоже долго доходит.
— Давай же, Бо-ди, ну что я тяну тебя, как барана. Это у тебя «Эмин» сейчас взорвется или где? У нас всего полчаса, — Сяо Чжань поднимает запястье Ибо, смотрит на всегда сковывающие его часы. — Уже двадцать шесть минут..
Ибо прыскает пониманием и несется за Сяо Чжанем по коридору, кажущемуся бесконечным.
Никакими особыми удобствами тут, если честно и не пахнет — гримерка совсем маленькая и душная, стол с видавшим виды электрическим чайником, зеркало, да пара стульев. Еще есть раковина и рулонная штора на окне. И первое, и второе — хорошо. Сяо Чжань подразумевает, что в здании таких простеньких гримерок пруд-пруди, просто на читке они актерам вроде как зачем? Остальным, быть может и незачем, а вот им очень даже нужно.
Сяо Чжань почти впихивает Ибо в комнату, быстрым движением поворачивает ключ в замке.
— Гэгэ такой нетерпеливый, — усмехается Ибо.
Сяо Чжань тянет Ибо за собой, достает из кармана маленький тюбик смазки, молча стягивает с себя мягкие спортивные штаны, шире раздвигает ноги и выгибается над столом, упершись в столешницу руками. Зеркало прямо перед ним, он видит, как еще больше темнеет взгляд Ибо, как он одним движением расстегивает ширинку, как пристраивается сзади, разминая влажными, прохладными от смазки пальцами вход. Сяо Чжань замирает и вскидывается, стоит им проникнуть глубже, прогибается в пояснице раскрываясь. Ибо смотрит в зеркало — Сяо Чжань не может оторвать от него глаз.
— Ты такой красивый, Бо-ди, — успевает произнести Сяо Чжань и уходит в тонкий тихий стон — горячие руки раздвигают ягодицы, упругая головка толкается внутрь, раздвигая податливые гладкие стенки.
Ровно к окончанию перерыва они появляются с студии. Сяо Чжань даже успевает сбегать к автомату за двумя стаканчиками кофе, пока Ибо ждет, когда из крана потечет хоть немного теплая вода, чтобы он смог отмыть с себя следы смазки и спермы. Вместе со всеми они толпятся у входа, рассаживаются, громко переговариваясь и скрежеща по полу ножками стульев. Глаза Сяо Чжаня лихорадочно блестят, у Ибо пламенеют уши, но никто не обращает на них никакого внимания, все уткнулись в сценарии, повторяя и продумывая свои реплики.
***
— Чжань-гэ, — Ибо немного подвисает над холодильником, откуда он достает две банки колы. — У меня последний заезд с французской командой, ты не хочешь…?
— Пойти? Конечно хочу, — оборачивает Сяо Чжань с дивана. Он щелкает кнопками пульта, пытаясь найти место в третьей серии дунхуа, на котором они прервались.
— Восемнадцатая минута, — мельком взглянув на экран бросает Ибо и сует Сяо Чжаню в руку банку с колой. Садится рядом, выглядит он при всем этом странно потерянным. Сяо Чжань откладывает пульт и вопросительно вскидывает бровь. — Что?
— Ну, — Ибо тяжело выдыхает. — Я бы очень хотел, чтобы ты пошел, но у меня там…Я не знаю, наверное, этого и не нужно говорить, просто… — он замолкает, цепляя пальцем металлическое колечко, тянет его вверх. Наблюдает, как из образовывающегося отверстия начинает идти чуть заметный сладкий газовый дымок.
— Нужно, если тебя мучает это, — Сяо Чжань, поощряя, тихонько наваливается на него плечом. — Мы расставались на два года и, как бы, ничего друг другу не обещали. — Сяо Чжань лукавит, конечно. Осознание, что эти два года Ибо с кем-то спал и может быть даже любил кого-то, не самое приятное, что может быть, но.... — Ты еще не порвал те отношения, да?
— Рвать было нечего. Мы не были в отношениях, гэ, — опускает голову Ибо. — Я никогда ему ничего не обещал, он всегда знал, что мое сердце занято. Я просто с ним спал, — Ибо поднимает голову, смотрит виновато. — Не должен был, я знаю. Когда я принял окончательное решение вернуться в Китай, то все объяснил. Он кивнул, казалось, понял, но на днях, на тренировке, закатил некрасивую истерику. Вся команда была в курсе и все меня осуждают. Наверное, даже больше не за Антуана, а за то, что ухожу из команды…
— Ты ведь не собирался возвращаться, да? — сглатывает Сяо Чжань.
— Год назад не собирался. Я тогда похоронил маму, увидел тебя с тем известным актером…Ты знаешь, я подумал тогда, что возвращаться мне незачем, что меня тут больше ничего не держит, тогда да, я серьезно думал, что останусь. Подписал годовой контракт с Хонда, стал иногда оставаться у Антуана. Небо, Чжань-гэ! Зачем я это тебе рассказываю?
— Просто ты больше не хочешь, чтобы было как в тот раз. Наверное поэтому, — Сяо Чжань кладет голову на широкое плечо, трется ухом. — Все нормально, не переживай. Я пойду смотреть заезд и справлюсь, если вдруг что-то пойдет не так…
***
Сяо Чжань сидит на вип-трибуне и пытается дышать.
Рев двигателей сливается с биением сердца, которое странно скачет, Сяо Чжань то слышит его в ушах, то оно падает в пятки.
К увиденному, если честно, он был совершенно не готов. Во-первых, Ибо в мотоэкипировке — удар под дых, во-вторых, Сяо Чжань только сейчас понимает, насколько это опасно. Десятки мотоциклов проносятся мимо быстрее скорости мысли. Солнце скользит по лакированным бокам байков, играет бликами на визорах шлемов. Трасса извивается подобно змеиному телу, заставляя каждого гонщика бороться за траекторию, теряя секунды на каждом неверном движении. Гонщики на скорости падают на бок и проскальзывают коленом по асфальту и это страшно, вообще-то. Интересно и зрелищно, когда это просто абстрактные фигурки людей, движущиеся по экрану и панически страшно, когда понимаешь, что одна из этих фигурок — Ибо.
Когда Сяо Чжань искал про него информацию, пару заездов из Европы он, конечно, видел, но через экран все это выглядело совсем не так. Сейчас он чувствует, как по спине бежит холодный липкий пот, лопатки сковало неподвижностью, и в волосах за эти несколько минут, возможно, прибавится седых волос и даже представить страшно, что будет, сделай кто-то из гонщиков неверное, ошибочное движение. Он складывает ладони вместе и поднеся их ко рту шепчет короткую молитву душам предков — настолько страшно ему за Ибо. Вместе со страхом, конечно, в крови бьет адреналин и гордость, и еще какое-то странное, пока неопределенное чувство, оно вспыхивает огоньком и тут же гаснет, Сяо Чжань своими вязкими мыслями никак не может за него уцепиться, а когда улавливает, начинает сомневаться, верно ли он поступает сейчас, давая их отношениям второй шанс. Ведь и он, вполне возможно, лишь тот, с кем Ибо просто спит, а если и нет…
Ибо великолепен во всем, за что бы не брался. Он органичен и на съемочной площадке, и на треке, и на танцполе. Сяо Чжань слышал, как Ибо поет и это тоже волшебно. Очевидно, за что бы тот не брался, все будет иметь успех. Даже если Ибо вернулся из-за него, не станет ли Сяо Чжань для него гирей, мешающей полету, ведь даже в Европе тот уже популярен, и есть где работать, и есть с кем спать, а его юношеская влюбленность, теперь уже не притягательная своей невозможностью, быстро пройдет, Ибо станет злиться и отдаляться и в конце концов уйдет, а Сяо Чжань во второй раз не сможет этого пережить. Конечно, контракт на съемки подписан, но это полгода — не больше. А дальше?
Сяо Чжань не замечает, как за своими мыслями спускается в подтрибунное помещение — Ибо дал ему пропуск, пробирается сквозь толпу журналистов и застывает как вкопанный, теряясь за чужими макушками и спинами. Ибо фотографируется с командой, все они европейцы, на взгляд Сяо Чжаня очень красивые люди, но парень, который стоит рядом с Ибо и даже прижимается к нему бедром, просто какое-то фантастическое божество. Судя по тому, какие взгляды он кидает на Ибо, это и есть тот самый парень, с которым по словам Ибо, он только спал. Ну, типа, цветов и подарков не дарил, по свиданиям не водил, только на протяжении года исправно вставлял в него член, исключительно для здоровья. Такое себе, не особенно утешает.
Парень, не сводящий с Ибо глаз, настолько красив, что хочется зажмуриться. А потом открыть глаза и очутиться в мире, где ходят только такие совершенный люди. Он высокий! Черт, он даже выше Сяо Чжаня. Он стройный, и изящный до грациозности. Звериной какой-то, кошачьей. У самого Сяо Чжаня с грациозностью беда, хореография смотрит на него с укором и недоуменно пожимает плечами. У парня, прижимающегося сейчас к его Ибо, грация именно танцора. Сяо Чжань искренне недоумевает — как может быть гонщиком человек с лицом ангела и, наверняка, фантастическим телом. Если честно, тела за мотоциклетным снаряжением не видно, но разве Сяо Чжань зря учился на художественном факультете? Не зря. Он прекрасно может себе дорисовать недостающее и видеть все так, как услужливо предлагает ревнивый мозг. Ха, и про этого человека Ибо говорит, что это только секс…? А как же трек, гонки, общие увлечения?
А еще у него глаза цвета холодного водопада, стекающего с гор, невероятно белая кожа и волосы оттенка соломы, бликующей на закатных лучах. У Сяо Чжаня мышление художника, он может такое завернуть, ну, про лучи и солому…А еще он молод. Такой же как Ибо, ну может старше на год-два. Значит сколько ему? Двадцать четыре — двадцать пять? А Сяо Чжаню в этом году двадцать девять.
Зачем он будет портить Ибо жизнь? Пусть тот спокойно отправляется в Европу со своим соломенным принцем, пусть получает все европейские призы, все кубки и медали — он действительно этого достоин.
— Чжань-гэ, я вот прямо знаю, о чем ты сейчас думаешь, а я не могу тебя даже по-человечески обнять, — Сяо Чжань вздрагивает, когда горячее дыхание касается кожи за ухом, а твердый острый подбородок ложится на плечо. Он настолько ушел в свои мысли, что не заметил, как поредела толпа репортеров, как сзади подошел Ибо и его рука, притягивающая Сяо Чжаня за талию, больше похожа на руку робота, настолько она неповоротлива из-за нашитых на форму выпирающих щитков. — Нет.
— Что, нет? — Сяо Чжань не ожидает в голосе истерику, он актер и может, черт побери, должен, уметь контролировать себя. Но истерика есть, и Ибо её слышит.
— Нет. Я не поеду с ним, он мне нужен точно также, как тебе … ну, может быть твой известный актер, или официант в ресторане, или…, — Сяо Чжань понимает, насколько он попал и пытается зажать рот Ибо рукой. — И нет, гэ. Я не сталкер. Я просто следил за всеми постами о тебе, а твоя фанатская база уже намного активнее моей.
— Фанатская база? — Сяо Чжань наконец отмирает, трется макушкой о щеку Ибо.
— Ага, — кивает тот с улыбкой, — и большая. Прикинь, что начнется, когда студия объявит об официальном начале съемок. Отец вообще жжет! Ну я по секрету и только тебе…, — Ибо внезапно замолкает.
— Переоденься, а? И попрощайся со своим бывшим, — Сяо Чжань разворачивается и видит перед собой растерянный и немного обескураженный взгляд. Он так его любит, что нет сил. — Нормально попрощайся, ладно? Не козли. Дай ключи, я буду ждать тебя в машине. — Ибо недоверчиво поднимает вверх брови. — Бо-ди, заканчивай свои дела, я правда никуда не сбегу.
3 месяца спустя
Сяо Чжань выбегает из здания аэропорта, быстро ныряет в нутро машины, устало откидывает голову на спинку сиденья, пару минут сидит с закрытыми глазам, ожидая, пока Лэ-лэ сядет на переднее сиденье и машина уже довезет его до Ибо. Сяо Чжань постоянно снимается. Его сцен без Ибо оказывается так много, что хочется кричать. У Ибо, кроме съемок в дораме, тоже много проектов, и даже, может быть будет еще один полный метр! Лучше не говорить пока, чтобы не сглазить, ведь правда?
И что-то произошло, засияло. Сяо Чжань чувствует, как это что-то двигает вокруг них воздух, это что-то диктует график, выстраивает цепочки планов. Сяо Чжань еще не понимает, хорошо это или плохо, пока это кажется странным. А еще у них с Ибо своя студия и огромная общая фанатская база, одна на двоих охрана. Да и вообще у них все на двоих, они живут вместе.
Машина мягко шелестит шинами, с Лэ-Лэ не надо держать лицо, поэтому Сяо Чжань засыпает, убаюканный очередной корейской попсой и тихим гудением кондиционера.
Из мягкой дремы выводит вибрация в кармане джинсов. Сяо Чжань достает телефон, нажимает на принятие вызова и не может сдержать улыбку.
— Гэ, — счастливо улыбается Ибо. — Дуйте на Пудун, в Открывашку (Шанхайский Всемирный финансовый центр), на девяностый этаж. Рестик там какой-то. Погоди, название найду. А, вот — «Сцена Ангела», — Ибо взъерошенный и счастливый. Смешной. Сяо Чжань улыбается тоже, он так рад, что совсем скоро они встретятся, что готов даже на рестик, даже на сцену ангела — фу, пошлость какая. — Короче, гэ, — Ибо делает виноватое лицо, но глаза его смеются. — Я знаю, что ты будешь недоволен, будешь швыряться в меня вещами и шипеть, ну ок. Я как-то замолю. Но там уже твои родители и отец с теткой, — Ибо делает смешное лицо, щенячье. Какое угодно. Сяо Чжаню всё нравится. — Гэ, нас сейчас сватать, походу, будут. Я, как бы хотел просто чтобы они познакомились, а тут такое.
Сяо Чжань откидывается на кресле, кладет телефон на колено камерой вверх и начинает хохотать.
Лэ-Лэ коротко оборачивается и из-за плеча тянет вверх большой палец. Сяо Чжань вздыхает. Или выдыхает. Он не знает. Он последние три месяца просто оглушительно счастлив, он не может желать большего.
— Гэгэ, — тревожится голос Ибо. — Сделай уже так, чтобы я тебя видел как-то, а?
— А? — дразнится Сяо Чжань и упершись локтем в колено поднимает руку с телефоном. — Так видишь меня, Саньлан?
— Так вижу, ваше высочество.
— Хочешь?
— Блядь, гэ. Я не видел тебя три дня. Как ты вообще думаешь? — вскипает Ибо.
— Какие там планы, после твоего сватовства? С ними будем сидеть?
— Обижаешь. Я забронировал номер, не люкс, но вроде вполне ничего.
— Можно отменить?
— Сватовство? — у Ибо такие испуганные глаза, что Сяо Чжань готов тут же расплыться в лужу.
— Номер, который не люкс.
— Домой что ли поедем? А как же отпраздновать?
— Не домой. Все, Бо-ди, встретимся в твоей «Сцене Ангела».
Девушка-хостес приветливо улыбается и просит проследовать за ней. Сяо Чжань уже издали видит широкую спину, затянутую в зеленый свитшот, взъерошенную макушку, а прямо за ним, в огромном панорамном окне, как на экране ультрамарин Шанхайского вечера, светящийся шар Восточной жемчужины (Шанхайская телебашня), а за ним расстилается и сияет огнями бесконечный город.
Сяо Чжань быстро проводит рукой по шее Ибо и сначала заключает в объятия улыбающуюся маму, потом немного испуганного такой роскошью отца — он никак не привыкнет, что его сын вдруг стал звездой, почтительным поклоном приветствует господина Ван и его молодую жену, которую Ибо почему-то называет тетушкой. В бокалах золотится вино, в широких белых тарелках — блюда европейской кухни. Отец обескураженно смотрит на них, боясь пробовать, мама освоилась быстро и ловко наматывает на вилку длинные нити спагетти.
— Ну что же, — господин Ван поднимает бокал, — теперь все в сборе, — к центру стола тянутся руки, за звоном бокалов прячутся чуть смущенные улыбки.
Когда вино пригублено, господин Ван достает из кармана маленькую красную коробочку. Сяо Чжань удивленно вскидывает вверх брови, непонимающе смотрит на Ибо, тот каменеет, напрягается плечами, но взгляд не отводит, смотрит прямо в глаза.
Сяо Чжань начинает догадываться, что сейчас происходит уже не сватовство, а самая настоящая помолвка. Он не то, чтобы против, но как-то не готов. Ибо недавно, как бы невзначай, рассказывал о свадебных традициях семьи Ван, уточнив зачем-то, что в его прошлую неудавшуюся свадьбу эти традиции были нарушены — Сяо Чжань не вникал особо, но, вроде, Ибо отказался их соблюсти.
В коробочке, которую Ибо не сводя глаз с Сяо Чжаня берет в руки, лежит серебренная монетка с иероглифом «цю» (求), являющимся предложением о браке. Если другая сторона хочет этого брака, то Сяо Чжань должен вернуть такую же, но с иероглифом «юи» (意), что означает согласие. Ибо протягивает открытую коробочку Сяо Чжаню, в его большой ладони она выглядит распустившимся бутоном. Сяо Чжаню ничего не остается, как коробочку эту принять, только вот сейчас выйдет казус, потому что Сяо Чжань готов к такому повороту не был и прямо сейчас у него такой коробочки, разумеется, нет. Он закусывает губу и беспомощно переводит взгляд на маму. Та с улыбкой запускает руку в сумочку и протягивает Сяо Чжаню точно такую же коробочку. Он растерянно кладет ее на ладонь и смотрит на Ибо, застывшего в ожидании ответа. Сяо Чжань медленно ее открывает, опуская взгляд — внутри, на кусочке шелка лежит маленькая серебряная монетка. Если он сейчас открытой передаст свою коробочку Ибо — помолвка состоится, если Ибо получит ее закрытой, значит Сяо Чжань, в принципе, не против, но время еще не пришло. Если закроет и положит на стол, значит он не согласен.
«Какая красивая традиция» — пульсирует в голове глупая мысль, — «какая красивая традиция, а Ибо все равно нужно убить. Как вообще так можно? Хоть предупредил бы. Но традиция…»
Сяо Чжань поднимает на Ибо глаза, тот смотрит спокойно и мягко, но по виску стекает капелька пота, говорящая о том, насколько Ибо напряжен. И момент такой ответственный, а у Сяо Чжаня в голове никаких мыслей, кроме этой самой «красивой традиции», контрапунктом, бегущей строкой.
У Ибо мягкие губы и руку он держит ожидающе, и, наверное, она уже устала, и вообще, очень хочется уже очутиться в его объятиях, а не вот это вот все. Пусть даже и традиция красивая. Сяо Чжань улыбается и кладет открытую коробочку в руку Ибо — тот коротко выдыхает, уголки губ, наконец, растягиваются в улыбке. Ибо закрывает свою коробочку и передает ее отцу. Сяо Чжань делает то же самое и отдает ее матери.
— Но свадьбу приурочим к выходу дорамы, — припечатывает господин Ван и с сомнением глядит на наполняемый официантом бокал. — Ну что, лао Вэй, может оставим эту виноградную бормотуху женщинам, а сами вдарим по водочке?
Отец согласно кивает — по водочке, так по водочке.
— Может мы тогда вас оставим? — поворачивается к отцу Ибо. — А то Чжань-гэ завтра с утра опять летит в Дуюнь, я к нему присоединюсь только через три дня.
— Отпускаем? — спрашивает господин Ван, родители слишком радостно, как кажется Сяо Чжаню, кивают.
— Вот так, не видели сына полгода и отпускаете, да? — с усмешкой смотрит на родителей Сяо Чжань.
— Идите, идите, — отмахивается мама и подмигивает. — Тебе ведь переварить надо, а это явно лучше сделать без лишних глаз.
— Ван Ибо, ты вообще человек? — лифт несется слишком быстро. Сяо Чжань не успевает ни нормально поцеловать, ни даже сочно ругнуться. — Ты что устроил-то вообще?
— Люблю своего гэ, хочу привязать к себе узами брака, — Ибо перехватывает инициативу и целует уже сам, прямо на парковке. Сяо Чжань вырывается и толкает его в бок.
— Бо-ди, тут камеры кругом. Вон машина.
Они падают в салон, Лэ-Лэ оборачивается, кивает Ибо и с невозмутимым спокойствием выворачивает руль.
— Ты похищаешь меня, Чжань-гэ? — губы Ибо касаются губ, нежно ласкают.
— Ага, — Сяо Чжань сцеловывает улыбку.
— А куда?
— Просто побыть вдвоем…
***
Быстрый рассвет выстреливает красками, теплый морской ветерок покачивает незадернутую шторку на приоткрытом окне. Вчера было ни до чего, стоило им войти в бунгало и закрыть дверь, как Ибо набросился голодным зверем. Сяо Чжань был не против, ну и вообще, они же только что, вроде как, обручились. Уже в ночи приехала на своем велосипеде Фея Колокольчиков и привезла нехитрый поздний ужин. Они быстро проглотили его и заснули в объятиях друг друга. Сяо Чжань даже не успел посмотреть на звезды, не успел вдохнуть ночного моря, не успел послушать его успокаивающую тихую песню.
Он следит взглядом, как солнечный лучик бежит по широкой спине Ибо, хочет коснуться щеки, брызнуть светом в глаза. Главный герой его жизни спит, уткнувшись лицом в согнутый локоть, но обязательно проснется если нетерпеливый лучик дотронется век. Сяо Чжань тихо встает, подходит к окну, задвигает легкую ткань. У них есть еще полчаса — у Ибо, чтобы досмотреть свои сны, а Сяо Чжань просто хочет посидеть на террасе и увидеть море. Оно огромное, живое и никогда не спит. Оно дышит, ласкаемое восходящим солнцем, по его спокойной глади до самого горизонта бликами сияет яркий, слепящий солнечный свет.
Сяо Чжань ложится на большущий гамак — он и забыл, что такие бывают, смотрит на искрящуюся воду, на подсвеченную солнцем белую вату облаков, слушает как волны оглаживают берег и вспоминает слова, которые Ибо прошептал ему на ночь. Это его реплики в роли Хуа Чена, но Сяо Чжань знает, что эти слова Ибо адресует именно ему:
… —«Если я что-то люблю, то всем сердцем: в нем не остается места ни для чего другого. И так будет всегда, сколько бы лет ни прошло: хоть тысяча, хоть десять тысяч — это не изменится» …
Сяо Чжань улыбается новому дню — он абсолютно, оглушительно счастлив!